Неточные совпадения
Взял он его про запас, на торжественный случай, чтобы, если случится великая минута и будет всем предстоять дело, достойное на передачу потомкам, то чтобы всякому, до
единого, козаку досталось выпить заповедного вина, чтобы в великую минуту великое бы и чувство овладело
человеком.
Если благоговение, то возможно
человека возбудить на почитание соделателей его бедствий: чудо, возможное
единому суеверию.
Он болезненно чувствовал сам, как чувствовали все его окружающие, что нехорошо в его года
человеку единому быти.
«Демократия, — соображал Клим Иванович Самгин, проходя мимо фантастически толстых фигур дворников у ворот каменных домов. — Заслуживают ли эти
люди, чтоб я встал во главе их?» Речь Розы Грейман, Поярков, поведение Таисьи — все это само собою слагалось в нечто
единое и нежелаемое. Вспомнились слова кадета, которые Самгин мимоходом поймал в вестибюле Государственной думы: «Признаки новой мобилизации сил, враждебных здравому смыслу».
Холодная тьма сжала
людей в
единое, чудовищное целое, оно волнообразно покачивалось, прогибая землю своей тяжестью.
Он мог бы одинаково свободно и с равной силой повторить любую мысль, каждую фразу, сказанную любым
человеком, но он чувствовал, что весь поток этих мыслей требует ограничения в
единую норму, включения в берега, в русло.
— Хорошо говорить многие умеют, а надо говорить правильно, — отозвался Дьякон и, надув щеки, фыркнул так, что у него ощетинились усы. — Они там вовлекли меня в разногласия свои и смутили. А — «яко алчба богатства растлевает плоть, тако же богачество словесми душу растлевает». Я ведь в социалисты пошел по вере моей во Христа без чудес, с
единым токмо чудом его любви к
человекам.
Этот
единый союз прогрессивно настроенных
людей имел бы пред Думой преимущество широты и, так сказать, всеобъемлемости.
По панелям, смазанным жидкой грязью,
люди шагали чрезмерно торопливо и были неестественно одноцветны. Каменные и тоже одноцветные серые дома, не разъединенные заборами, тесно прижатые один к другому, являлись глазу как
единое и бесконечное здание. Его нижний этаж, ярко освещенный, приплюснут к земле и вдавлен в нее, а верхние, темные, вздымались в серую муть, за которой небо не чувствовалось.
Во всех этих
людях, несмотря на их внешнее различие, Самгин почувствовал нечто
единое и раздражающее. Раздражали они грубоватостью и дерзостью вопросов, малограмотностью, одобрительными усмешечками в ответ на речи Маракуева. В каждом из них Самгин замечал нечто анекдотическое, и, наконец, они вызывали впечатление
людей, уже оторванных от нормальной жизни, равнодушно отказавшихся от всего, во что должны бы веровать, во что веруют миллионы таких, как они.
В шмелином, озабоченном жужжании его чувствовалась твердая вера
человека в то, что он исполняет трудную обязанность проповедника
единой несокрушимой истины и что каждое его слово — ценнейший подарок
людям.
У нее была очень милая манера говорить о «добрых»
людях и «светлых» явлениях приглушенным голосом; как будто она рассказывала о маленьких тайнах, за которыми скрыта
единая, великая, и в ней — объяснения всех небольших тайн. Иногда он слышал в ее рассказах нечто совпадавшее с поэзией буден старичка Козлова. Но все это было несущественно и не мешало ему привыкать к женщине с быстротой, даже изумлявшей его.
Обнаженное лицо его совершенно утратило черту, придававшую ему сходство со множеством тех суздальских лиц, которые, сливаясь в
единое лицо, создают образ неискоренимого, данного навсегда русского
человека.
Вот и сейчас: он — в нелюбимом городе, на паперти церкви, не нужной ему; ветер шумит, черные чудовища ползут над городом, где у него нет ни
единого близкого
человека.
— Правильная оценка. Прекрасная идея. Моя идея. И поэтому: русская интеллигенция должна понять себя как некое
единое целое. Именно. Как, примерно, орден иоаннитов, иезуитов, да! Интеллигенция, вся, должна стать
единой партией, а не дробиться! Это внушается нам всем ходом современности. Это должно бы внушать нам и чувство самосохранения. У нас нет друзей, мы — чужестранцы. Да. Бюрократы и капиталисты порабощают нас. Для народа мы — чудаки, чужие
люди.
Но Дубровский уже ее не слышал, боль раны и сильные волнения души лишили его силы. Он упал у колеса, разбойники окружили его. Он успел сказать им несколько слов, они посадили его верхом, двое из них его поддерживали, третий взял лошадь под уздцы, и все поехали в сторону, оставя карету посреди дороги,
людей связанных, лошадей отпряженных, но не разграбя ничего и не пролив ни
единой капли крови в отмщение за кровь своего атамана.
Из коего дела видно: означенный генерал-аншеф Троекуров прошлого 18… года июня 9 дня взошел в сей суд с прошением в том, что покойный его отец, коллежский асессор и кавалер Петр Ефимов сын Троекуров в 17… году августа 14 дня, служивший в то время в ** наместническом правлении провинциальным секретарем, купил из дворян у канцеляриста Фадея Егорова сына Спицына имение, состоящее ** округи в помянутом сельце Кистеневке (которое селение тогда по ** ревизии называлось Кистеневскими выселками), всего значащихся по 4-й ревизии мужеска пола ** душ со всем их крестьянским имуществом, усадьбою, с пашенною и непашенною землею, лесами, сенными покосы, рыбными ловли по речке, называемой Кистеневке, и со всеми принадлежащими к оному имению угодьями и господским деревянным домом, и словом все без остатка, что ему после отца его, из дворян урядника Егора Терентьева сына Спицына по наследству досталось и во владении его было, не оставляя из
людей ни единыя души, а из земли ни
единого четверика, ценою за 2500 р., на что и купчая в тот же день в ** палате суда и расправы совершена, и отец его тогда же августа в 26-й день ** земским судом введен был во владение и учинен за него отказ.
Ты возразил, что
человек жив не
единым хлебом, но знаешь ли, что во имя этого самого хлеба земного и восстанет на тебя дух земли, и сразится с тобою, и победит тебя, и все пойдут за ним, восклицая: «Кто подобен зверю сему, он дал нам огонь с небеси!» Знаешь ли ты, что пройдут века и человечество провозгласит устами своей премудрости и науки, что преступления нет, а стало быть, нет и греха, а есть лишь только голодные.
Именно мне все так и кажется, когда я к
людям вхожу, что я подлее всех и что меня все за шута принимают, так вот «давай же я и в самом деле сыграю шута, не боюсь ваших мнений, потому что все вы до
единого подлее меня!» Вот потому я и шут, от стыда шут, старец великий, от стыда.
Все
люди на свете хороши, все до
единого.
И хоть будь они там все до
единого машинисты необъятные какие али что — черт с ними, не мои они
люди, не моей души!
Кто знает, может быть, этот проклятый старик, столь упорно и столь по-своему любящий человечество, существует и теперь в виде целого сонма многих таковых
единых стариков и не случайно вовсе, а существует как согласие, как тайный союз, давно уже устроенный для хранения тайны, для хранения ее от несчастных и малосильных
людей, с тем чтобы сделать их счастливыми.
Ибо знайте, милые, что каждый
единый из нас виновен за всех и за вся на земле несомненно, не только по общей мировой вине, а единолично каждый за всех
людей и за всякого
человека на сей земле.
В одном только все были убеждены: что к Грушеньке доступ труден и что, кроме старика, ее покровителя, не было ни
единого еще
человека, во все четыре года, который бы мог похвалиться ее благосклонностью.
Вся духовная энергия русского
человека была направлена на
единую мысль о спасении своей души, о спасении народа, о спасении мира.
Но
единое человечество не есть только абстракция мысли, оно есть известная ступень реальности в человеческой жизни, высокое качество
человека, его всеобъемлющая человечность.
«Как
человек сотворен в образ и подобие Бога, так равно и ангелы, ибо они братья
людей», «святая душа
человека и дух ангела имеют
единую сущность и существо, и нет никакого различия в них, кроме самого только качества их телесного проявления» [Аврора, 60, 63.].
Поэтому всякое нечто: бог ли или
человек, небо или ад, ангелы или демоны, — имеет одну природу или сущность, как в системе Спинозы
единая абсолютная субстанция существует в бесконечном множестве атрибутов и модусов.
Воплотившийся Бог до конца разделил судьбу испорченного грехом мира и
человека, до крестной муки и смерти [«На землю сшел еси, да спасеши Адама, и на земли не обрет сего, Владыко, даже до ада снизшел, еси ищай» (Утреня Великой Субботы, Похвалы, статья первая, ст. 25).], и все отдельные моменты земной жизни Спасителя представляют как бы
единый и слитный акт божественной жертвы [Интересную литургическую иллюстрацию этой мысли мы имеем в том малоизвестном факте, что богослужения пред Рождеством Христовым включают в себя сознательные и преднамеренные параллели богослужению Страстной седмицы, преимущественно Великой Пятницы и Субботы, и отдельные, притом характернейшие песнопения воспроизводятся здесь лишь с необходимыми и небольшими изменениями.
Этим поставлен был и более общий вопрос: существует ли несозданная, следовательно, вечная божественная энергия, которою Бог открывается
людям,
единая, но многообразная и многоликая, нераздельная, но разделяющаяся для приобщающихся ее благодатному воздействию, или же Бог непосредственно открывается
людям, употребляя для этого тварные, во времени созидаемые средства?
«
Человек имеет в
единой душе и ум, и слово, и
единое чувство, хотя оно по пяти естественным потребностям тела делится на пять чувств.
Божество по благодати открывается
человеку в меру способности отдельного духа, но сама «пресущественная беспредельность лежит выше сущности (трансцендентна ей); выше умов превышающее ум единство; недоступно всякому рассуждению
единое, превосходящее рассуждение; неизреченное для всякого слова благо превыше слова; единство, единящее всякое единство, и пресущественная сущность, и ум, недоступный уму, и слово неизрекаемое, бессловность, безразумность и безымянность, не соответствующая ничему из сущего; виновное в бытии всего, само не будучи сущим, как трансцендентное всякой сущности» (ib.).
Он есть логос вселенной, в котором она себя сознает [«
Единым логосом огонь устроил все в теле согласно своей собственной природе: (он сделал тело
человека) подобием вселенной, малое (микрокосм) соответственно большому (макрокосму) и большое соответственно малому» (Подражание Гераклиту у Гиппократа: «Досократики», в пер.
В другом месте он говорит: «Это сказано, однако, не в том смысле, будто я совсем не могу заблуждаться: ибо некоторые вещи недостаточно выяснены, и они описаны как бы с
единого взгляда на великого Бога, ибо колесо природы обращается слишком быстро, и
человек своим полумертвым и косным постижением не может достаточно охватить их» (331, § 41).
Факт культа, как и искусства, наглядно свидетельствует о той истине, что не о хлебе
едином живет
человек, что он не есть economic man, меряющий мир меркантильным аршином, но способен к бескорыстию и вдохновению.
Получая новые впечатления от жизни, будет ли то Ледовитый океан или остров Цейлон, эскимосы или зулусы, бразильские бабочки или вороны, Большая Медведица или Солнце, — во всем этом
человек ощущает себя в имманентном мире,
едином во всем многообразии.
Такова троица у Плотина:
Единое — Ум — Душа; хотя по эманативному своему смыслу шютиновская троица и существенно отличается от христианской, она остается гениальной попыткой философского осознания три-ипостасного образа, живущего в
человеке.
У Юма она имела субъективно-человеческое значение — «быть для
человека», у Беркли получила истолкование как действие Божества в человеческом сознании; у Гегеля она была транспонирована уже на язык божественного бытия: мышление мышления — само абсолютное,
единое в бытии и сознании [К этим общим аргументам следует присоединить и то еще соображение, что если религия есть низшая ступень философского сознания, то она отменяется упраздняется за ненадобностью после высшего ее достижения, и только непоследовательность позволяет Гегелю удерживать религию, соответствующую «представлению», в самостоятельном ее значении, рядом с философией, соответствующей «понятию».
Приезжал дядя Яков с гитарой, привозил с собою кривого и лысого часовых дел мастера, в длинном черном сюртуке, тихонького, похожего на монаха. Он всегда садился в угол, наклонял голову набок и улыбался, странно поддерживая ее пальцем, воткнутым в бритый раздвоенный подбородок. Был он темненький, его
единый глаз смотрел на всех как-то особенно пристально; говорил этот
человек мало и часто повторял одни и те же слова...
Вахрушка через прислугу, конечно, знал, что у Галактиона в дому «неладно» и что Серафима Харитоновна пьет запоем, и по-своему жалел его. Этакому-то
человеку жить бы да жить надо, а тут дома, как в нетопленой печи. Ах, нехорошо! Вот ежели бы Харитина Харитоновна, так та бы повернула все
единым духом. Хороша бабочка, всем взяла, а тоже живет ни к шубе рукав. Дальше Вахрушка угнетенно вздыхал и отмахивался рукой, точно отгонял муху.
А здесь, в тайне от темных
людей, не разумеющих силы Писания, поклоняемся
единому истинному образу и подобию Божию…
Еще в земном раю, насажденном на востоке, Господь Бог сказал: «Не добро быти
человеку единому, сотворим ему помощника».
И ежели который
человек, ведением или неведением, волей или неволей, хотя перстом
единым прикасался к кряковистому дубу или омывался водой из Поганого ключа, тем же часом распалялся он на греховную страсть, и оттого много скверны творилось в долине и в рощах, ее окружавших.
— Экой грозный какой! — шутливо усмехаясь, молвил Марко Данилыч. — А ты полно-ка, Махметушка, скрытничать, я ведь, слава Богу, не вашего закона. По мне, цари вашей веры хоть все до
единого передохни либо перетопись в вине аль в ином хмельном пойле. Нам это не обидно. Стало быть, умный ты
человек — со мной можно тебе обо всем калякать по правде и по истине… Понял, Махметка?.. А уж я бы тебя такой вишневкой наградил, что век бы стал хорошим словом меня поминать. Да на-ка вот, попробуй…
Сам Бог сказал: «Не добро быть
человеку единому» — и создал Еву для Адама.
С того дня просвещенные евангельским светом
люди едиными усты и
единым сердцем о преподобном Фотине исповедовали: «Воистину Божий
человек сей!..»
Будь он сын церкви, будь обрядовый разногласник, как все ваши, будь жид, татарин, даже хлыст, он все-таки
человек, все-таки душа в нем от
единого.
С удалью во взорах, с отвагой в движеньях, особыми кучками выступают
люди молодые, все до
единого в ситцевых рубахах с накинутыми поверх суконными чуйками.
— Не добро быти
человеку единому, — поясняет дедушка.
— А ты молчи да слушай, что
люди старей тебя говорят, — перебил Патап Максимыч. — Перво-наперво обещанье держи,
единым словом не смей никому заикнуться… Слышишь?